Знакомым пришлось ограничиться кивками размахиванием руками короткими выкриками обязательно завтра

Романов Андрей Олегович. Убийца

Женщина поцеловала его зажмуренные глаза и худенькими руками . Нам надо завтра ехать, в субботу я должен приготовиться к воскресной проповеди. . Филип постепенно познакомился с теми, с кем ему пришлось жить, и по Смеялся он странным коротким смешком, показывая ослепительно белые. Раз мы задерживаемся, то я схожу завтра на экскурсию, чего сидеть целый день одной, и потом, Пришлось развернуться и искать книжный магазин. Прямо с утра привезли много кормов, и вместо обычного кофепития пришлось заняться приемкой и раскладкой. .. Привет! Сейчас домой пойду, и завтра меня тоже не будет, - кивнула Оля. Глаза боятся, а руки делают. любой звук и обязательно выходила поговорить во двор, если ей кто-то звонил.

Все это было, разумеется, черным и кожаным. Обойдя вокруг койки, Света повернулась к двери, два раза хлопнула в ладоши, и следом за ней в проеме появилась странного вида девушка. Собственно, вся ее странность заключалась в черной кожаной маске с воротником, закрывавшей полностью ее голову и имевшей отверстия только для рта и носа. Прорезей для глаз не предусматривалось. Таким образом маска не столько скрывала личность ее обладательницы, сколько нас, зрителей, от нее самой.

Кроме черной маски на девушке ничего не. Выставив вперед руки и сделав два неловких шага, она наткнулась коленями на край койки, наклонилась и осторожно взобралась на нее, замерев ненадолго на четвереньках, лицом к нам, потом села на бок, повернулась и легла лицом вверх. Хотя вся эта сцена заняла не более минуты, поскольку, по всей видимости, здесь не было принято устраивать смотрины и услаждать особенно придирчивых зрителей стриптизами, я успел достаточно хорошо рассмотреть тело будущей жертвы экзекуции в неотвратимости которой сомневаться не приходилось.

Мне казалось, я все еще помню стройную, хотя и несколько полную в определенных местах фигуру моей позавчерашней подружки. Зная, что именно она опередила меня на подступах к квартире, я был вправе ожидать увидеть все те же чуть узковатые плечи, мягкие на ощупь и похожие на пирамидки груди с легко возбуждающимися сосками, овальный, несколько выступающий гладкий живот, обрамленный широкими округлыми бедрами, со слегка выдающимся наружу пупком и почти гладкий треугольный лобок, вся растительность на котором тщательно сбривалась, отчего становились отчетливо видны двойняшки чуть оттянутых вниз половых губ.

Между тем на койке сейчас вытянулась женщина, я бы сказал, спортивного телосложения, узкобедрая, с тонкой талией, сильным животом, подчеркнутым рельефными мышцами, и хорошо развитыми плечами.

Пока она шла, становилась коленями на койку и ложилась, груди ее, большие и отвисшие, хотя и не дряблые, а скорее напоминающие уставшие под собственной спелой тяжестью плоды, плавно вздрагивали и покачивались в такт движениям, мягко стукаясь дружка о дружку, а теперь растеклись по грудной клетке в стороны и расплющились, но сохранили твердость торчащих вверх двумя столбиками бурых сосков.

Чуть коротковатые, как у большинства женщин, но стройные и сильные ноги напряглись и вытянулись вдоль койки, а в том месте, где они присоединялись к туловищу, выше некрасиво, но чувственно выступающих костей таза, теперь топорщилась густая гривка жестких каштановых волос. Произошедшая метаморфоза могла иметь только одно объяснение: Для меня это сейчас не имело ровно никакого значения.

Чем больше, тем лучше, пусть даже здесь не принято выступать перед публикой с демонстрацией себя во всех подробностях. В сущности, столь любимые мною стриптизы можно созерцать в других местах Между тем Света тоже не тратила время даром и уже привязала, точнее, пристегнула щиколотки девушки узкими ремнями с пряжками к углам койки.

Проведя ладонью по ногам будущей жертвы, она прошла в изголовье и стала с такой же тщательностью связывать ее послушно вытянутые назад руки. Зрители внимательно наблюдали за происходящим.

Я покосился на Александра. Когда Света покончила с приготовлениями и отошла в сторону, давая нам возможность оценить ее искусство бандажа, Александр не выдержал, попросил прощения у сидящих на полу гостей и решительно пробрался к камере, чтобы уже не выпускать ее из рук до конца представления.

Ему определенно хотелось, пользуясь случаем, поработать с планами и запечатлеть происходящее не только в целом, но и в деталях. Голая девушка лежала смирно и только тяжело дышала. Создавалось впечатление, будто дальнейшее развитие событий для нее в диковинку, а не подчиняется строгому сценарию.

Мне подумалось, что если так оно и есть, то это даже интереснее. Странно было только то, что она лежит на спине, а не на животе, как то больше соответствовало бы предстоящей порке. В неотвратимости которой я не сомневался, поскольку Светлана уже выбрала черную семихвостую плетку и водила ею по груди и животу привязанной. Не отрываясь от представления, я машинально проделал в уме нехитрые подсчеты и пришел к выводу, что оказался свидетелем почти филантропического самовыражения его участников.

Пятнадцать человек, сложившись по десятке, обеспечивали всего сто пятьдесят долларов, пусть даже наличными, свободными от налогов, которые теперь предстояло разделить между хозяевами квартиры, идущими на определенный риск, хотя бы и в свое удовольствие, и несчастными жертвами истязаний, которых, как я уже заметил, ожидалось не менее двух. Конечно, можно было предположить, что подобные собрания устраиваются, к примеру, каждый вечер, а также учесть потенциальный доход от продаж записываемых в процессе экзекуции кассет, и тем не менее я теперь взирал на происходящее не без некоторой доли жалости.

Особенно к распростертому на койке телу, потому что в этот момент Светлана размахнулась плеткой и приступила к главной части программы. Больше всего меня поразило то, с какой небрежностью и силой она наносит удары. Обычно подобные игры, будь то в жизни или даже на видео, заключались в не более чем символических похлопываниях и пошлепываниях, нацеленных скорее на унижение объекта порки, нежели на причинении ему действительно болевых ощущений.

На мой взгляд, столь популярный сегодня на Западе садомазохизм вообще грешит излишней символичностью, делающей его в действительности почти полным синонимом фетишизма. На первый план таким образом выходит атрибутика, а не эмоции.

Не скажу, что это плохо или некрасиво, однако то, за чем я наблюдал теперь, трогало меня значительно больше, чем созерцание красиво затянутой в кожу попки, по которой не больно прохаживается дорогая и почти никчемная каучуковая лопатка с резной ручкой из слоновой кости. Девушка изнывала под плетью. Первые несколько ударов она еще сдерживалась, потом стала громко охать, а когда Света, переложив орудие из правой руки в левую, звонко хлестнула ее поперек дрожащего живота, из-под маски вырвался истошный крик отчаяния.

Никто вокруг меня как будто не обратил на него ни малейшего внимания. Все наблюдали за тем, как Света выдерживает паузу, несколько раз проводит рукой по ушибленному месту, унимая боль, и начинает медленно разворачивать койку таким образом, чтобы девушка оказалась лежащей к нам раздвинутыми ногами.

Как мужчина я всегда отношусь к женскому телу с некоторым трепетом. Особенно к красивому телу. Некрасивое, будучи женским, вызывает у меня отвращение, способное пересилить все остальные чувства, но если оно пропорционально сложено и соответствует приятной внешности, я не представляю, как можно пытаться его уничтожить. А Света, тем временем направила все свои помыслы, похоже, именно на уничтожение. Пользуясь тем, что мы теперь отчетливо видим поросшую густыми волосами промежность ее жертвы, она стала хлестать плеткой так, чтобы всякий раз удар самыми кончиками приходился точно посередине слегка приоткрытых губок.

Самое удивительное было то, что содроганиями и криками наказуемая не забывала выполнять полученный приказ и исправно считала: Вскоре она замешкалась, получила еще удар, сбилась со счета и чуть не в голос разрыдалась от отчаяния. Потому что теперь ей предстояло начинать все сызнова. Экзекуция стала походить на марафон. Сверившись с часами, я не поверил глазам: Стало быть, порка продолжается не менее получаса. В какой-то момент внимание мое притупилось, сделалось чуть ли не скучно наблюдать за извивающимся голым телом и слышать жалобный плач, однако еще через некоторое время само собой открылось второе дыхание, и я почувствовал, что в монотонности происходящего скрывается нечто более ценное, нежели просто голое тело, черная плетка и неутомимая рука хозяйки.

В какой-то момент мне даже показалось, что я чисто умозрительно понимаю состояние привязанной к койке девушки, для которой не прекращаемая боль постепенно превращается в источник дьявольского наслаждения. Она не может избежать ударов, она не принадлежит себе, она чувствует устремленные на нее взгляды и вынуждена отдаваться непредсказуемости чужой воли, но за всем этим стоит то, что сделало для нее участие в собственном наказании чем-то вроде наркотика, без которого она уже не мыслит своего существования.

Впоследствии я улыбался, припоминая эти размышления, поскольку в них, скорее всего, было больше патетики, чем правды. Признаться, я всегда грешил тем, что идеализировал других людей, особенно мне незнакомых. Ну кто сказал, что скрывшая лицо под сплошной кожаной маской девица предается размышлениями о смысле жизни, а не просто с большей или меньшей охотой исполняет то, за что ей платят хоть какие-то деньги?

Конечно, грустно думать, что подавляющее большинство нам подобных идут на те или иные действия, следуя лишь животным инстинктам и в лучшем случае полагая, будто ими управляет страстное сердце. Ссылаться в вопросах любви и ненависти на чистую работу ума считается у нас чуть ли не зазорным.

Хотя именно в ней, в работе ума, а не сердца, на мой взгляд, и заключается не только главное отличие homo sapiens19 от эдакого homo faciens, да простят мою вольность малочисленные знатоки латыни, но и причина глубочайших противоречий в восприятии многообразия мира разными людьми.

В награду за то, что девушка наконец справилась с заданием и исправно досчитала до двадцати пяти, Света повесила плетку обратно на стенку, распустила ремни на ногах и руках, снова развернула койку боком к нам и Я лишний раз с удовольствием отметил женственную отвислость полных грудей, в следующим момент расплющившихся о черную простынь.

Жертва опять вытянулась в струнку. Александр заглянул в окошко камеры, проверяя, много ли еще пленки. Света вооружилась длинной тонкой розгой и, несколькими взмахами вспоров для острастки спертый воздух комнаты, принялась методично сечь по извивающейся спине и не менее беззащитным ягодицам.

В отличие от плетки, причинявшей боль, но не оставлявшей следов, розга довольно быстро превратила податливую кожу в алую сетку. Девушка теперь при каждом ударе уже не плакала, а визжала, умоляя пощадить ее, как будто только сейчас до нее дошел смысл происходящего. Я же опять получил возможность удостовериться в том, что присутствую не на подчиненной строгим правилам игре доморощенных садомазохистов, а на настоящей экзекуции, где жертва, однажды согласившись на порку, уже не имеет права остановить ее по собственному желанию.

Радость переполняла сердце Лены оттого, что она так быстро нашла новую работу. Руки проворно разбирали кучи хризантем, роз, гвоздик, лилий, разрезали блестящую оберточную бумагу и цветные ленточки. Им вдвоем с Магрет, так звали начинающую цветочницу, пришлось изрядно попотеть, чтобы порадовать пришедшую вечером хозяйку. И, надо сказать, та была приятно удивлена от созерцания зеленых джунглей. Даже не нахожу слов! Магрет прямо светилась, радуясь, что ей удалось угодить хозяйке.

У нее не было никакого образования, она уже несколько лет маялась без работы после окончания школы. Работу эту она нашла случайно по объявлению, соврав о том, что раньше специализировалась на разведении цветов, но, столкнувшись с реальностью, пришла в ужас оттого, что ее уволят в первый же день работы.

Лена стала настоящей спасительницей для Магрет, и она была готова защищать ее во.

Пещера Лейхтвейса/Глава 48 — Викитека

Лена выступила вперед, но не успела ничего сказать в свое оправдание, Магрет взяла инициативу в свои руки. Хэлен тоже сейчас без работы и она откликнулась на мою просьбу в надежде, что вы не будете против еще одной помощницы. Так ты что, иностранка? Просто сейчас приехала обратно в надежде найти кое-какую работу. Та, казалось, не слушала ее, внимательно разглядывая павильон. Наконец, оставшись довольной от увиденного, она изрекла: Явно гордясь своим решением, Элеонора Грант величественно выплыла из магазина.

Девушки несколько минут постояли молча, приходя в себя, затем начались разборки. Тоже мне, одноклассница нашлась! Шла бы себе мимо! На это у Магрет не нашлось, что ответить, и она обиженно замолчала. Лена поняла, что зашла слишком далеко и смягчилась: Давай больше не будем ссориться, а пойдем лучше отметим наше знакомство и дальнейшую дружбу, я надеюсь.

Дороговато, правда, но если на двоих, то цена будет вполне приемлемой. Ну, ты как, согласна? Квартира была скромной по нью-йоркским меркам, в ней была небольшая кухонька, такая же по размерам спальня и большая комната, одновременно являвшаяся и прихожей.

Стенки были тонковаты, и по вечерам можно было развлекаться тем, что слушать ежедневные перебранки молодой супружеской пары со стороны кухни и непрекращающиеся даже ночью бейсбольно-футбольно-хоккейные матчи со стороны спальни. Унылый длиннющий коридор, жалкое подобие граффити на стенах, пахнущий мочой лифт и придурковатые соседи придавали дому российский колорит. Магрет это забавляло, а Лена не обращала внимания.

Девушки находили чем занять себя после работы. Магрет была для Лены одновременно и гидом, и переводчиком, благодаря ей у теперешней Хэлен появилось много новых знакомых. Взамен Лена просвещала подругу в вопросах зарубежной истории, культуры, географии, особенно в части России. После многочасовых споров обе пришли к соглашению, что русские сверстники более образованы и эрудированны, но Магрет это ничуть не смущало: В организации досуга и поисках развлечений Лена была инициатором, подруге оставалось лишь поддерживать и развивать идеи.

Друзья Магрет были в восторге от Лены-Хэлен, и постепенно она завоевала сердца всех поклонников подруги, не отдавая, впрочем, предпочтения никому. Та порой злилась по-доброму: Парни плачут и умоляют меня поговорить с тобой, чтобы снизошла хоть до кого-нибудь. Хватит быть Снежной Королевой! Жизнь проходит и молодость не вернуть! Конечно, у подруг не было секретов друг от друга, и Магрет прекрасно знала о цели приезда Лены и об ее болезни, но больше об этом не знал никто, девушки тщательно скрывали правду.

Что касаемо спутника жизни, то у Лены были свои представления на этот счет, и вскоре Магрет увидела объект Лениных фантазий… Глава 9. Восходящее солнце предрекало жаркий день, но в подсобке этого не было заметно, там царила вечная влажная прохлада и запах только что срезанных цветов. Лена как раз перебирала привезенные охапки, когда Магрет вползла вовнутрь и прислонилась к двери, как будто кто-то мог ворваться, дыхание стало прерывистым.

Ты не представляешь, кто сейчас к нам зашел! Это же хорошо, лишние деньги нам не помешают. Я как их увидела, сразу прикинула, что было бы неплохо подцепить себе такого, одного тебе, одного. Ну сделай это для меня, пожалуйста! Пробираясь между напольных ваз, Лена приклеила самую ослепительную улыбку. Тот, что пониже ростом и посветлее показался Лене смутно знакомым.

Но окончательно она его узнала, когда увидела его лицо. Парень тоже узнал Лену, но решил убедиться, что глаза его не обманули: Так, берите вон те корзины, вот эти свертки. Вы же на машине?

Лена заскочила в подсобку, ударив Магрет дверью, та все время старательно подслушивала. Сейчас только запишу в журнал все, что мы взяли, а то ведь еще отчитываться. Я надеюсь, ты договоришься с ними еще об одной встрече? Лена вышла на улицу. В машине она чувствовала себя неловко, хоть и села на заднее сиденье, парень все время поглядывал на нее в зеркальце заднего вида, его взгляд менялся от насмешливого до заинтересованного.

Конечно, не то чтобы он Лене совсем не нравился, просто в ее душе бушевали противоречивые чувства. К счастью, ехать пришлось недолго. Особняк поражал своей величественностью и великолепием, он смотрелся шикарно на фоне своих многочисленных собратьев. Это был самый богатый район, в котором жили самые респектабельные люди, от которых зависело благополучие и процветание города и его жителей, вот почему эти люди должны были иметь, носить и ездить на всем самом-самом, чтобы подчеркнуть свою исключительность.

На Лену обстановка подействовала угнетающе, она замкнулась и помрачнела. Чтобы скрыть свое смятение, она вытащила несколько свертков из багажника и понесла их к дому. Открывай нам двери, или я не к тебе домой приехал? Он вытащил из машины букет редких орхидей и направился восвояси. Ну, взял незаметно букетик у них в магазине. Может, после этого она будет более благосклонна? Вон, она уже тебе рукой машет! Пришлось, скрепя сердце, идти.

Он бросился к камину и загородил фотографии спиной. Вижу, толку от тебя никакого, так что посиди пока где-нибудь в уголке и не мешай мне работать. Боюсь, тебе там не понравится. Работали не только руки, но и голова. Зря я надела эти обтягивающие джинсы. И вообще, ведет себя так, как будто у себя дома, ишь, развалился на диване!

Хотя, она сама даст отпор любому. Он сопровождал Лену по всему дому, и под конец это окончательно вывело ее из.

вгик2ооо : Кулакова Елена : НЕБЕСА МОГУТ ПОДОЖДАТЬ

Думаю, все должны остаться довольными. Он что, не собирается расплачиваться? Обойдусь без ваших гонораров! И… извини за тот случай, помнишь? Все хорошее быстро заканчивается. У Магрет уже болели ноги, она каждые пять минут подбегала к окну и смотрела, не идет ли Хэлен. Которого ты приберегла, видимо, для себя? Вы что, совсем не разговаривали? Ты договорилась с ним об еще одной встрече? Если он так тебе нужен, то ехала бы к нему сама, а не посылала бы. И вообще, он не приедет.

Ни сегодня, ни завтра, никогда, потому что я не договорилась! Это он и. Беда пришла неожиданно в лице Элеоноры Грант. Наступил конец месяца, когда необходимо было подводить итоги, подбивать счета и сдавать кассу.

Вот тут-то и выявилась недостача в размере стоимости тех самых орхидей. Наконец, не найдя там ничего, кроме недоумения, она и голос сменила на змеиное шипение: Далее без комментариев… Глава Она забралась на кровать с ногами и отгородилась от мира, укутавшись в одеяло.

Ты то куда смотрела, на их задницы или на то, что они носили? Это научит меня в следующий раз разбираться в людях. Пробираясь к свободным местам за стойкой, девушки повстречали уйму знакомых, и жизнь стала казаться не такой уж серой. Веселые парни вытащили их на середину танцпола и выпить удалось нескоро. Когда они все же разыскали бармена, то были приятно удивлены: Как давно я вас не видел! И мне здесь нравится. Вот вы о чем!

В униформе клуба они клево смотрелись. Лена уже закончила прихорашиваться, а Магрет все вертелась перед зеркалом, выпячивая грудь и втягивая живот. Наконец, она остановилась на трех расстегнутых пуговицах сверху и широком кожаном ремне на бедрах, подчеркивающем то, что было снизу.

Распахнув двери туалетной комнаты, они очутились в эпицентре сумасшедшего веселья ирреального мира, где сбывались потаенные мечты и совершались невероятные знакомства, который выворачивался наизнанку с наступлением рассвета, отбирая кайф и принося головную боль и горечь разочарования от увиденного в постели рядом с собой или в зеркале, и который появлялся вновь с приближением стрелок на часах к девяти часам вечера.

Лена носилась от барной стойки к столикам на втором этаже и обратно, легко обходя танцующих и даря улыбки направо и налево, и нисколько не чувствовала себя утомленной. В небольших перерывах она умудрялась подвигаться в одном-двух танцах, чем вызывала бурный восторг присутствующих. Скука наваливалась все сильнее, а на ум ничего путного не приходило.

Только он отправился было спать, как в дверь позвонили. На пороге стояла развеселая компания: Тэд и Николс, а за ними маячили три неизвестные девицы. Транспортное средство было одно на всех, и он был зажат с обеих сторон крепкими женскими телами, а одно по-хозяйски расположилось у него на коленях. А одному мне не в кайф, ты же знаешь!

Взвизгнув тормозами и обдав выхлопными газами прохожих, машина остановилась вплотную к кирпичной стене. Народ, весело толкаясь, смеясь и пыхтя, выбрался наружу. Оформление ночного клуба и впрямь навевало космические темы: Дверь поднялась наподобие шлюза космического корабля, как только они подошли. Может, отвалим, пока не поздно? Они набросились на Элайджу, единственного, кто оставался безучастным в этом споре, и принялись тормошить и щупать.

Вечер только начинался, они выбрались в город, девчонки были под рукой, и Николс махнул рукой, что означало полное и безоговорочное согласие. Они заняли самый удобный столик, откуда все было. Спутницы беспрестанно требовали выпивки, а так как был выходной день и желающих развлечься было навалом, то парням пришлось заняться самообслуживанием.

Вскоре им это надоело, и тогда Тэд, уже изрядно набравшийся, решительно отодвинул стул. С меня довольно быть мальчиком на побегушках! Пойду-ка разберусь, чтобы к нашему столику приставили личного официанта! Внизу он постоял немного, пытаясь сориентироваться, где находится бар, потом с видом заправского моряка врезался в толпу.

Его то и дело обвивали прекрасные незнакомки и он с глупой улыбкой знакомился с каждой. С трудом пришвартовавшись к стойке, он пошарил мутным взглядом, разыскивая бармена. Дэн, заприметив нужного клиента, мигом материализовался с пустым стаканом в одной руке и бутылкой мартини в.

Получив утвердительный кивок, он двинулся в обратный путь. Где-то посередине зала Тэд столкнулся с… Леной. Та сразу узнала его, но от неожиданности потеряла дар речи, так и замерла, только ресницы удивленно хлопали. Лена не могла сдвинуться с места, только и оставалось, что смотреть на удаляющуюся спину, пока Дэн не окликнул. Я знаю, что ты зашиваешься, но отнеси вот это на центральный столик, там сидит щедрая пьяная компания, выручка пополам.

Все ее мысли были направлены на то, чтобы найти Тэда и убедиться, что это не сон. Неужели ты меня совсем не любишь? Хоть бы ты умерла! Мальчик произнес эти слова с такой яростью, что ей стало просто страшно. Она не нашлась, что сказать. Присев на кресло мужа и думая о том, как хотелось ей приголубить этого одинокого, хроменького ребенка, как недоставало любви ей самой - она ведь была бесплодной, и, хотя, видно, на то воля Божья, ей иногда просто невмоготу смотреть на чужих детей, - миссис Кэри почувствовала, как к глазам у нее подступили слезы и стали медленно скатываться по щекам.

Филип смотрел на нее с недоумением. Она вынула платок и стала всхлипывать, уже не сдерживаясь. Вдруг Филип понял, что она плачет из-за того, что он ей сказал; ему стало ее жалко. Он молча подошел и поцеловал. Это был первый непрошеный поцелуй, который она от него получила.

И бедная женщина - такая сухонькая в своем черном атласном платье, такая сморщенная и желтая, с нелепыми завитушками - посадила мальчика на колени, обхватила его руками и заплакала уже навзрыд, так, словно у нее вот-вот разорвется сердце. Но в слезах ее была и отрада: Она любила его теперь совсем по-другому - ведь он заставил ее страдать. Мистер Кэри выглянул в окно, но на дворе было холодно и сыро; он не мог предложить Филипу пойти погулять.

Выучи-ка наизусть сегодняшнюю молитву. Он снял с фисгармонии требник и, полистав, нашел нужное место. Если сможешь прочесть ее за чаем без запинки, получишь верхушку моего яйца. Миссис Кэри пододвинула стул Филипа к обеденному столу - ему купили высокий стул - и положила перед ним книгу.

Он добавил углей в камин, чтобы огонь пожарче пылал, когда он выйдет к чаю, и ушел в гостиную. Расстегнув воротник, он неудобнее положил подушки и вытянулся на кушетке. Решив, что в гостиной прохладно, миссис Кэри принесла плед, прикрыла ему ноги и хорошенько подоткнула края вокруг ступней.

Она приспустила занавески, чтобы свет не резал ему глаза, и, так как он уже успел их закрыть, вышла из комнаты на цыпочках. Сегодня на душе у священника было покойно, и ровно через десять минут он уже тихонько похрапывал. Это было шестое воскресенье после праздника Богоявления, и молитва начиналась словами: Смысла ее он понять не мог и стал твердить слова вслух; однако многие из них были ему незнакомы и построение фразы непривычно.

Больше двух строк кряду запомнить ему не удавалось. А внимание его все время рассеивалось: Филипу казалось, что голова его пухнет. Его одолевал страх, что до чая он не выучит молитвы; он стал быстро-быстро бормотать слова себе под нос, даже не пытаясь их понять, а заучивая, как попугай.

Миссис Кэри в этот день не спалось, и в четыре часа она спустилась. Ей хотелось проверить, учит ли Филип молитву, чтобы он мог прочесть ее дяде без ошибок. Но, когда миссис Кэри подошла к двери столовой, она услышала звуки, которые заставили ее замереть на месте.

Сердце у нее сжалось. Она отошла и тихонько выскользнула в сад. Обойдя дом, она подкралась к окну столовой и тихонько в него заглянула.

Филип по-прежнему сидел на стуле, который она ему подвинула, но голову он уронил на стол, закрыл лицо руками и отчаянно всхлипывал.

Оскар, или адвокат пороков

Она видела, как дергаются у него плечи. Ее всегда поражала выдержка этого ребенка. Она ни разу не видела его плачущим. А теперь она поняла, что спокойствие его было только внешним, ему было просто стыдно показывать свои чувства - он плакал тайком от. Забыв, что муж не любит, когда его будят, она ворвалась в гостиную. Мистер Кэри поднялся и скинул с ног плед. О чем он плачет? Ах, Уильям, ужасно, что мальчик так горюет!

А что, если это наша вина? Будь у нас свои дети, мы бы, наверно, знали, как б ним обращаться. Мистер Кэри растерянно на нее глядел.

Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Там всего каких-нибудь десять строк У нас ведь есть книжки о святой земле. В этом же нет ничего дурного! Миссис Кэри пошла в кабинет. Книги были единственной страстью мистера Кэри - он ни разу не съездил в Теркенбэри без того, чтобы часок-другой не провести у букиниста, и всегда привозил домой четыре или пять пожелтевших томов. Читать он их не читал - охота к этому занятию была давно потеряна, но с удовольствием листал страницы, рассматривал картинки, если книга была иллюстрирована, и приводил в порядок переплет.

Больше всего он любил дождливые дни: У священника было множество старых книг, украшенных гравюрами, с описаниями путешествий, миссис Кэри быстро отыскала среди них те, где рассказывалось про Палестину. Она нарочно покашляла за дверью, чтобы Филип успел вытереть слезы, понимая, что ему будет стыдно, если его застигнут плачущим, и с шумом подергала дверную ручку.

Когда она вошла, Филип сидел, уставившись в молитвенник и заслонив глаза руками, чтобы скрыть следы слез. Он ответил не сразу, и она поняла, что мальчик боится, как бы голос у него не дрогнул. Миссис Кэри почему-то страшно смутилась. Вот, я тебе принесла книжек с картинками. Поди сюда, сядь ко мне на колени, давай посмотрим. Филип соскользнул со стула и, хромая, подошел к. Глаза у него были опущены, чтобы она не видела, какие они красные. Миссис Кэри его обняла. Она показала ему восточный город с плоскими крышами, куполами и минаретами.

Впереди росло несколько пальм, а в тени их отдыхали два араба с верблюдами. Филип провел рукой по картинке, словно хотел пощупать стены домов и широкие одежды кочевников.

Миссис Кэри своим тусклым голосом прочла ему текст на противоположной странице - романтические впечатления какого-то путешественника по Востоку в тридцатые годы XIX века.

Манера рассказа, может, и была слегка напыщенной, но он был проникнут тем искренним восхищением, которое Восток вызывал у поколения, жившего после Байрона и Шатобриана. Минуты через две Филип прервал ее: Когда вошла Мэри-Энн и миссис Кэри поднялась, чтобы помочь ей расстелить скатерть, Филип взял книгу и поспешно просмотрел все картинки.

Тетя Луиза с трудом уговорила его отложить книгу, пока они пили чай. Он позабыл о своих отчаянных усилиях выучить молитву, позабыл свои слезы.

На другой день шел дождь, и он снова попросил дать ему книжку. Миссис Кэри принесла ее с радостью. Обсуждая с мужем будущее мальчика, они оба мечтали, что племянник примет духовный сан, и его интерес к книге, еде описывались места, освященные именем Христовым, казался ей добрым предзнаменованием. У ребенка, видно, была врожденная тяга к религии. Через день-другой он попросил дать ему еще книг. Мистер Кэри отвел его в свой кабинет, показал полку, на которой стояли иллюстрированные издания, и выбрал ему книжку о Риме.

Филип" схватил ее с жадностью. Картинки стали для него новым развлечением. Он прочитывал страницу перед каждой гравюрой и страницу после нее, чтобы узнать о том, что изображено, и вскоре потерял всякий интерес к своим игрушкам. Он стал сам доставать с полок книги, когда никого не было поблизости, и, может, потому, что первое и наиболее сильное впечатление на него произвел восточный город, больше всего нравились ему книги с описаниями Леванта. Сердце его взволнованно билось, когда он глядел на мечети и затейливые дворцы, но среди всех картинок была одна в книжке о Константинополе, которая особенно волновала его воображение.

Она называлась "Зал тысячи колонн" - это был византийский водоем, который народная молва наделила фантастическими размерами; в легенде, которую он прочел, рассказывалось, что, соблазняя неосторожных, у ворот водоема всегда причалена лодка, но ни один путешественник, отважившийся уйти на ней в темноту, не вернулся.

И Филип представлял себе, как лодка плывет и плывет между колоннами то по одному протоку, то по другому, и вот она наконец причаливает к какому-то таинственному дворцу Сначала его заинтересовали иллюстрации, а потом он начал читать, и его увлекли сказки, сперва только волшебные, а потом и другие; сказки, которые ему нравились, он перечитывал снова и.

Теперь он больше ни о чем не мог думать. Он забыл об окружающем мире. Его не могли дозваться обедать. Сам того не понимая, он приобрел прекраснейшую привычку на свете - привычку читать; он и не подозревал, что нашел самое надежное убежище от всяческих зол; не знал он, правда, и того, что создает для себя вымышленный мир, рядом с которым подлинный мир может принести ему только жестокие разочарования. Вскоре он стал читать и другие книги. Ум у него был любознательный.

Увидев, что мальчик нашел себе занятие, больше не пристает к взрослым и не шумит, дядя и тетя перестали обращать на него внимание. У мистера Кэри было столько книг, что он не мог все их упомнить, а так как читал он мало, то не знал и того, какие именно книги он привез в той или иной пачке, купленной по дешевке у букиниста. Вперемежку с проповедями, нравоучениями, путешествиями, житиями святых, историей религии и писаниями отцов церкви стояли старомодные романы - их-то и открыл для себя Филип.

Он отыскивал их по заголовкам, и первое, на что он напал, были "Ланкаширские ведьмы", потом "Незаменимый Кричтон" и множество. Стоило ему, раскрыв книгу, прочесть, как два одиноких путника едут по краю бездны, - и он уже предвкушал, сколько радостей ждет его впереди. Настало лето, и садовник, бывший матрос, смастерил для него гамак и привязал к ветвям плакучей ивы.

Филип лежал в нем часами, укрытый от всех, кто мог ненароком зайти к священнику, и читал, читал самозабвенно. Шло время, наступил июль, а за ним и август; по воскресеньям церковь была полна приезжих, и пожертвования часто доходили до двух фунтов.

В дачный сезон ни священник, ни миссис Кэри не выходили из сада надолго: Дом напротив снял на полтора месяца какой-то господин, у которого было два мальчика; он послал спросить, не захочет ли Филип прийти поиграть с его сыновьями, но миссис Кэри ответила вежливым отказом. Она боялась, что столичные мальчики испортят Филипа. Он ведь будет духовным лицом, и его надо оберегать от дурных влияний.

Ей хотелось видеть в нем отрока Самуила. Все окрестное духовенство посылало туда своих сыновей. Школа была связана давними узами с кафедральным собором: Учеников поощряли стремиться к духовной карьере, а преподавание велось с таким уклоном, чтобы каждый добронравный юноша мог посвятить себя служению богу.

У школы были свои приготовительные классы; туда-то и было решено отдать Филипа. В один из четвергов в конце сентября, священник повез племянника в Теркенбэри. Весь день Филип волновался. Он знал о школьной жизни только по рассказам в "Юношеской газете". Прочел он также "Эрик, или Мало-помалу". Когда поезд подошел к Теркенбэри, Филип был полумертв от страха и по дороге в город сидел бледный, не произнося ни слова.

Высокая кирпичная стена перед зданием школы делала ее похожей на тюрьму. В стене была дверца, она открылась, когда приезжие позвонили; оттуда вышел неопрятный увалень и внес сундучок Филипа и его ящик с игрушками за ограду. Их провели в гостиную, заставленную тяжелой, безобразной мебелью; стулья, словно солдаты, вытянулись вдоль стен. Мистер Кэри и Филип стали дожидаться директора.

Мистер Кэри недоумевал, почему директор так долго не приходит. Филип с трудом выдавил из себя: Мистер Кэри не успел ответить: Филипу он показался гигантом. Это был могучий человек двухметрового роста, с огромными ручищами и большой рыжей бородой; говорил он зычным, веселым голосом, но его бьющая через край жизнерадостность вселяла в Филипа панический страх.

Мистер Уотсон пожал руку мистеру Кэри, а потом схватил в свою лапу худенькую руку мальчика. Филип покраснел и не нашелся, что ответить. Желая приободрить мальчика, он стал щекотать его шершавыми пальцами. Филип робел и корчился от этих неприятных прикосновений.

Тебе ведь это больше понравится, правда? Дверь отворилась, и в комнату вошла миссис Уотсон - смуглая женщина с черными волосами, аккуратно расчесанными на прямой пробор. У нее были чрезвычайно толстые губы, нос пуговкой и большие черные. Весь ее вид выражал какую-то особенную холодность. Она редко разговаривала и еще реже улыбалась. Муж представил ей мистера Кэри, а потом приветливо подтолкнул к ней Филипа. Она молча пожала Филипу руку и села, не говоря ни слова.

А директор в это время спрашивал мистера Кэри, много ли Филип знает и по каким учебникам он готовился. Священник из Блэкстебла был несколько обескуражен - шумливым благодушием мистера Уотсона и очень быстро ретировался. Поднимется, как над дрожжах. Не ожидая от Филипа ответа, великан разразился громовым хохотом. Мистер Кэри поцеловал мальчика в лоб и откланялся. Он двинулся из гостиной гигантскими шагами, и Филип поспешно заковылял за ним следом. Его привели в большую комнату с голыми стенами и двумя столами, тянувшимися во всю ее длину; по обе стороны столов стояли деревянные скамьи.

Филип очутился на просторной площадке, с трех сторон окруженной высокой кирпичной оградой. Вдоль четвертой стороны шла железная решетка, сквозь которую была видна большая поляна, а за ней - здания Королевской школы. По поляне понуро бродил маленький мальчик, подкидывая носком ботинка гравий.

Мальчик подошел к ним и поздоровался за руку. Он старше и выше тебя, поэтому ты его не задирай. Директор дружелюбно сверкнул глазами и раскатисто захохотал. У обоих мальчишек сердце ушло в пятки. Потом он оставил их одних. А мать твоя любит поесть? Филип понадеялся, что его ответ смутит мальчика, но Веннинга не так легко было унять.

Мальчишка загоготал от восторга перед собственной железной логикой. Вдруг он обратил внимание на ногу Филипа. Филип сделал инстинктивное движение, чтобы убрать ногу. Он отставил ее назад, за здоровую. Мальчишка вдруг изо всех сил лягнул Филипа в голень.

Филип этого не ожидал и не успел увернуться. Боль была так сильна, что он вскрикнул, но еще сильнее боли было недоумение. Он не понимал, почему Веннинг его лягнул.

Филип так растерялся, что даже его не стукнул. К тому же мальчик был меньше его, а он прочитал в "Юношеской газете", что подло бить тех, кто меньше или слабее. Филип стал тереть ушибленную ногу, и в это время появился еще один мальчишка. Веннинг сразу же оставил Филипа в покое. Скоро Филип заметил, что те двое говорят о нем и разглядывают его ногу.

Он вспыхнул, и ему стало не по. Но тут появились другие мальчики; их стало уже больше десятка, все они затараторили о том, что делали во время каникул и как здорово играли в крикет. Подошло еще несколько новеньких, с ними разговорился и Филип.

Он был робок и очень застенчив. Ему хотелось расположить к себе товарищей, но он не знал, как это сделать. Его забрасывали вопросами, и он охотно на них отвечал. Один из мальчиков спросил, умеет ли он играть в крикет.

Мальчик сразу же взглянул на его ногу и покраснел. Филип понял, что он раскаивается в том, что задал бестактный вопрос, но слишком застенчив, чтобы извиниться. Мальчик растерянно смотрел на Филипа и молчал. Но кто-то запел и сразу напомнил ему, где он находится. В те годы не слишком заботились о вентиляции и окна открывались только по утрам, чтобы проветрить спальни. Филип встал с постели и опустился на колени помолиться. Утро было холодное, и его слегка знобило, но дядя внушил ему, что молитва скорее доходит до Бога, если ее читать неодетым, в ночной рубашке.

Это его нисколько не удивляло: На пятьдесят воспитанников было всего две ванны, и каждый мог принять ванну только раз в неделю. Умывались в тазике на умывальнике, который вместе с кроватью и стулом составлял всю обстановку спальни. Одеваясь, мальчики весело болтали. Филип весь превратился в слух. Потом снова прозвонил колокол, и все побежали. Они заняли свои места на скамьях, стоявших возле длинных столов в классной комнате. Вошел мистер Уотсон в сопровождении жены и слуг. Мистер Уотсон сел и прочел молитву.

Читал он ее внушительно: Филип слушал его со страхом. Потом мистер Уотсон прочитал главу из Библии, и слуги покинули класс. Минуту спустя встрепанный паренек внес сначала два больших чайника, а потом огромные блюда с хлебом, намазанным маслом. Филип был разборчив в еде, толстый слой не очень свежего масла сразу же вызвал у него тошноту; увидев, как другие мальчики соскребают это масло с хлеба, он последовал их примеру.

У всех школьников, кроме казенной, была и своя еда - копчености и соления, которые они вместе с игрушками привезли из дома; кое-кому дополнительно подавались яйца или сало, на чем неплохо зарабатывал мистер Уотсон. Он спросил у мистера Кэри, должен ли такую добавку получать и Филип, но священник ответил, что, по его мнению, мальчиков не следует баловать. Мистер Уотсон с готовностью согласился: Филип заметил, что эти "добавки" подчеркивали привилегированность тех, кто их получал, и решил попросить тетю Луизу, чтобы и ему давали дополнительное кушанье.

После завтрака дети отправились на площадку для игр. Сюда постепенно собрались и приходящие ученики - дети местного духовенства, офицеров расквартированного здесь полка, промышленников и торговцев этого старинного города. Скоро опять прозвонил колокол, и все пошли на занятия. Они происходили в большой длинной комнате; два младших преподавателя в разных ее концах обучали учеников второго и третьего классов.

В отдельной комнате рядом мистер Уотсон занимался с учениками первого класса. В официальных отчетах и речах, для того чтобы объединить эту начальную школу с Королевской, ее три класса именовали "высшим, средним и низшим приготовительными классами". Филипа поместили в низший.

Учитель - краснощекий человек с приятным голосом, по фамилии Райс, - умел заинтересовать учеников, и время шло незаметно. Филип был удивлен, когда оказалось, что уж без четверти одиннадцать, и учеников отпустили на десятиминутную перемену. Школа с шумом высыпала во двор. Новичкам было приказано встать посредине; остальные выстроились у стен по сторонам.

Началась игра в "свинью посередке". Мальчишки постарше перебегали от одной стенки к другой; новички должны были их ловить; когда кто-нибудь из старших попадался и произносил заветные слова: Филип заметил бегущего мимо него мальчишку и попытался его поймать, но хромота ему мешала, и те, кого ловили, пользуясь этим, старались пробежать мимо.

Одному из школьников пришла в голову блестящая идея передразнить неуклюжую походку Филипа. Другие засмеялись, а потом и сами стали подражать товарищу; они бегали вокруг Филипа, смешно прихрамывая, вопили высокими ломающимися голосами и визгливо хохотали. Восторг, который они испытывали от этой новой забавы, заставил их совсем потерять голову, - они давились от смеха.

Один из них подставил Филипу ногу; тот упал, как всегда тяжело, и рассек коленку. Кругом захохотали еще громче. Когда он поднялся, один из мальчиков толкнул его сзади, и Филип упал бы снова, если бы другой его не подхватил.

Игра была забыта, физическое уродство Филипа развлекало их куда. Один из ребят придумал странную прихрамывающую походку и стал раскачиваться всем туловищем; это показалось удивительно забавным, и несколько мальчишек повалились на землю, катаясь от смеха.

КЛЮЧИ ЦАРСТВА

Филип был напуган до немоты. Он не мог понять, почему над ним смеются. Сердце у него билось так, что ему трудно было дышать, - такого страха он не испытывал никогда в жизни. Он стоял как вкопанный, а мальчишки бегали вокруг него, кривляясь и хохоча; они кричали ему, чтобы он их ловил, но он словно окаменел.

Ему не хотелось, чтобы снова видели, как он бегает. Он напрягал все силы, стараясь не заплакать. Внезапно зазвонил колокол, и все толпой ринулись в школу. У Филипа из колена текла кровь; он был растрепан и весь в пыли. Мистеру Раису не сразу удалось навести порядок в классе. Его ученики все еще были возбуждены новой забавой. Филип заметил, что двое или трое из них смотрят вниз, на его ноги. Он поджал из подальше под парту. После обеда, когда школьники отправлялись играть в футбол, мистер Уотсон остановил Филипа.

Но ты все-таки ступай на поле Ты можешь туда дойти? Для тебя это не далеко? Филип представления не имел, где это поле, но все же ответил: Мальчики отправились под командой мистера Раиса. Увидев, что Филип не переоделся в спортивный костюм, учитель спросил, почему он не хочет играть.

Филип чувствовал, что со всех сторон на него обращены любопытные взгляды; его мучил стыд. Он молчал, опустив. За него ответили другие: Мистер Райс был очень молод, диплом он получил только в прошлом году, и он вдруг растерялся. Учителя так и подмывало извиниться перед Филипом, но что-то ему мешало. Он вдруг сердито прикрикнул: Кое-кто зашагал вперед; за ними двинулись и остальные группами по двое и по трое. Вы же не знаете дороги. Филип понял, что учитель пожалел его, и к горлу у него подступил комок.

С этой минуты сердце Филипа было отдано краснощекому и самому что ни на есть заурядному молодому человеку, у которого нашлось для него ласковое слово. Он вдруг почувствовал себя не таким несчастным. Ночью, когда все укладывались спать, мальчик, по прозвищу Певун, вышел из своей спальни и заглянул к Филипу. Мальчик из соседней спальни выглянул из-за перегородки и, услышав приглашение, проскользнул за занавеску. Вдвоем они накинулись на Филипа и стали сдирать с него одеяло, но тот крепко держал его обеими руками.

Певун схватил головную щетку и стал оборотной стороной бить Филипа по пальцам. Филип вскрикнул от боли. В отчаянии Филип стукнул своего мучителя кулаком, но сила была не на его стороне, и мальчишка, ухватив его за руку, начал ее вывертывать. Филип всхлипнул, потом разрыдался.

Мальчик вывертывал ему руку все сильнее. Он высунул ногу из-под одеяла. Певун крепко держал руку Филипа и с любопытством разглядывал его уродливую ступню. Вошел еще один мальчик и принял участие в осмотре. Он пощупал ногу кончиком пальца так опасливо, словно она была чем-то одушевленным. Вдруг на лестнице послышались тяжелые шаги мистера Уотсона. Мальчишки накинули на Филипа одеяло и, как мыши, бросились врассыпную по своим спальням. В дортуар вошел мистер Уотсон.

Встав на цыпочки, он мог заглянуть поверх зеленой занавески и проверить, что за ней делается. Окинув взором три кровати, он убедился, что мальчики спокойно спят, погасил свет и вышел.

Певун окликнул Филипа, но тот молчал. Вцепившись зубами в подушку, он беззвучно плакал. Он плакал не от боли, не от унижения, которое испытал, когда рассматривали его ногу, а от ненависти к себе самому, не выдержавшему пытки, к своему слабодушию. И тут он почувствовал, как он несчастен. Его детской душе казалось, что страдания - удел всей его жизни.

Сам не зная почему, он вдруг вспомнил то холодное утро, когда Эмма вынула его из кроватки и положила рядом с матерью. С тех пор он ни разу об этом не думал, но сейчас живо припомнил теплоту материнского тела и прикосновение ее рук. Вдруг ему почудилось, что все это сон - и смерть матери, и жизнь у дяди, и эти два горьких дня в школе, утром он проснется и очутится снова дома. От этой мысли слезы высохли. Ему слишком горько, так бывает только во сне, и мама его жива, и Эмма скоро придет и ляжет спать Но наутро его разбудил звон колокола, и, открыв глаза, он увидел зеленую занавеску своей спальни.

Ее уже не замечали, как рыжие волосы другого мальчика или противоестественную тучность третьего. Но Филип стал чудовищно мнительным. Он по возможности старался не бегать, зная, что тогда его увечье заметнее, и выработал особую походку. Он привык стоять неподвижно, пряча уродливую ногу позади здоровой, чтобы не привлекать к ней внимания, и вечно с тревогой ожидал насмешек.

Не участвуя в играх других ребят, он был выключен из их жизни. На все, что волновало их, он мог смотреть только со стороны; ему казалось, что между ним и его товарищами - непреодолимая стена. Иногда им казалось, будто он сам виноват в том, что не играет в футбол, а он не мог им ничего объяснить.

Он часто бывал предоставлен самому .